...Мария Яковлевна Кранц, бывшая хористка Новосибирского театра оперы и балета, приняла решение воспользоваться своим правом выезда в Германию на постоянное место жительства. Собственно, вопрос этот содержал в себе весьма расплывчатое понятие. Её душевный тайник взывал к определённости. Только там, в Германии, она поставит точку, и встреча с дочерью (если она жива) – апофеоз её жизни, ещё впереди. Одолевали сомнения. Найдёт ли ту, ради которой решила пуститься в путь под занавес жизни, в чужую страну. Потому и не сбрасывала со счетов своё возвращение. Перед отъездом пошла к мужу. Лет пять назад он в категорической форме отказался от отъёзда. Дескать, не дело бывшему полковнику – лётчику выезжать из своей страны в страну, против которой воевал. И сын отказался. Мысленно поговорила с мужем, всплакнула. Очистила цветник могилки от жухлой, побитой первыми заморозками, травы. Потом были проводы. Напутственные пожелания родных и друзей. Удивила она всех своим отъездом. Не было ей оправдания в их глазах – уехать от родных могил, от сына и внуков, в её-то годы.…Одной…
До Москвы поездом. Самолётом до Германии. Эти долгие свободные часы в дороге располагают к далёким воспоминаниям…
Вот она тоненькая девочка в почтовом вагоне старого образца. Рядом такие же горемыки. Вагон часто стоит на запасных путях. Долго добирались до Богом забытого села в Казахстане. Конец лета. А дальше, тяжёлые полевые работы с раннего утра допоздна. Промозглая дождливая осень. Короткий сон под дырявой крышей дощатого сарая. Холод. Грязь. Вши. Гнилые, немытые овощи, мороженый картофель, вырытый по случаю ночью в поле. Она в эпицентре этой нечеловеческой жизни. Благодарение Богу о дочери, которой нет с ней… Рваный ватник. От обуви одни подошвы, подвязанные тряпьём. На голове дырявая ветошь. Всю её одежду и кой-какие вещички, что везла из Германии – отняли на границе, а уже здесь, местные хулиганы раздели почти донага и оставили взамен это тряпьё. Не одна она пострадала. Жаловаться некому…
Лоснящееся от жира грязное лицо, трахомные глаза – крупный казах неопределённого возраста – бригадир. Оказалось в нём, в этом гадком насильнике, её избавление. Это он помог разыскать её стариков, это он снабдил нужными документами и оплатил проезд до Новосибирска. Это он обул её в крепкие кирзовые сапоги и закутал в новый ватник. Он же и озадачил, когда будучи уже в бараке (где условия казались сказкой) под опекой своих стариков, она поняла, что беременна. Бабуля не дала пуститься во все тяжкие. Да и поздно было…
Родила она мальчика. Хилого и большеголового раскосого казаха. Вырастить помогли бабушка с дедушкой. Лишних вопросов не задавали. Скрытная Мария молчала. Чем было гордиться? И взрослому сыну об отце помалкивала. Сочинять небылицы не в её натуре.
Вырос её казах в смышлёного красивого парня. Бог её вознаградил. Сын разменял шестой десяток. Учёный он. Физик. Засекреченный. Потому и сидит в своей лаборатории и ни с места. Старшая дочь скоро родит. И будет Мария прабабкой.
О Гизеле Петра знала немного. Дочь изредка наведывалась к отцу. Останавливалась в гостинице. Вилли навещал дочь, по мнению Петры, чаще, чем следовало. В ущерб своим личным и её, Петры, интересам. К сильным отцовским чувствам своего любовника она относилась с едва сдерживаемой ревностью. Как понимала Петра, Эва о дочери мужа не имела представления или не интересовалась этим фактом, скорее, в силу своего непомерного нарциссизма и поверхностного склада ума.
Вилли на днях исполнилось 90. К огорчению Петры, последнее время, она стала замечать за ним явные признаки старческого слабоумия, выраженного в растерянности, неадекватности, уходу в себя, сопровождающимся пустым взглядом близоруких глаз. Эти моменты повторялись с прогрессирующей последовательностью. Персонал, естественно, был в курсе. И Петра, как старшая сестра и близкий человек (последнее не было ни для кого секретом), распорядилась не допускать Вилли под любым предлогом до ассистирования. Операций он уже не проводил несколько лет. Девяностотрёхлетнюю Эву эти события вовсе не касались. Жила она своей обособленной жизнью, под присмотром прислуги и двух престарелых компаньонок. Петра питала слабую надежду на положительный результат от вмешательства местного гериатра – давнишнего знакомого семьи Гуттен. Так же она приняла решение звонить Гизеле по поводу нездоровья отца.
Последнее время Петру занимали нехорошие мысли. Холодная и уравновешенная, она не испытывала чувства жалости и сострадания к близкому человеку, с которым не расставалась долгие годы. Озабочена она была своей дальнейшей судьбой. Вспоминая их последний отпуск, она должна была не сомневаться в правдивости уверений Вилли по поводу её обеспечения в старости, помимо причитающейся ренты. Но никак документально его обещания подтверждены не были. В открытости и искренности отношения к ней, Вилли не переходил некоей черты, за которой оставалось его финансовое положение, его распоряжение о наследстве. Умная и наблюдательная, она была уверена в большом состоянии Вилли и наличии завещания. Его богатый домашний кабинет был Петре недоступен. Всего раз пришлось ей там находиться, и при ней он доставал из сейфа, вмонтированного в дубовую стену, роскошные серьги – подарок к её дню рождения. Давно это было. Впоследствии, дорогие ювелирные украшения они выбирали вместе, всегда, когда находились в других городах или странах. Нет никаких сомнений. Он не забыл её в завещании. Она отдала ему молодость. Осталась незамужней, бездетной старой женщиной. Она была его правой рукой в клинике. Много работала. И эти подачки в виде украшений (на приёмы местного истеблишмента супруги ходили вдвоём, так что драгоценности занимали постоянное место в шкатулке в спальне Петры) и даже удобной, красиво обставленной квартиры – это не та плата за её, как она полагала, жертвенную жизнь. Он не мог обойти её в завещании!
|
